super_kakadu (super_kakadu) wrote,
super_kakadu
super_kakadu

Category:

Джеймс Хэрриот

Вы читали Джеймса Хэрриота? С какой любовью и юморрром он пишет о животных, я перрречитывал его книги много-много ррраз! Но сейчас мне хочется пррредложить вам не самый типичный рррассказ, к которррому отношусь очень трррепетно и нежно. Главное - верррить, что учить музыке детей не всегда безнадежно! =)

И спасибо iraizkaira и galyad, что мы заговорррили об этом писателе - надеюсь, что вы посмеётесь вместе с нами, и тоже станете его почитателями.

"В течение многих лет мне вновь и вновь вспоминалось мудрое изречение мистера Гарретта: "Чтобы быть родителем, надо иметь железные нервы!" Однако тот показательный концерт учеников мисс Ливингстон по классу фортепьяно потребовал бы нервов из сверх-твердого сплава.
Мисс Ливингстон, пятидесятилетняя очень симпатичная дама с приятным мягким голосом давала в Дарроуби уроки музыки не одному поколению юных дарований и ежегодно устраивала концерт в местном зале, дабы продемонстрировать успехи своих учеников в возрасте от шести до примерно шестнадцати лет, и зал при методистской церкви неизменно переполнялли гордые родители и их добрые знакомые.
В тот год, о котором пойдет речь, Джимми было девять и он готовился к торжественному дню, не слишком утомляясь.
В маленьких городках все друг друга знают, и пока ряды заполнялись, шел непрерывный обмен дружескими приветствиями, кивками и улыбками. Мне досталось крайнее место у центрального прохода, Хелен села справа от меня, а по ту сторону узкого свободного пространства я увидел Джеффа Уорда, скотника старого Уилли Ричардсона. Он сидел, вытянувшись в струнку, чинно положив руки на колени. Темный праздничный пиджак, казалось, вот-вот лопнет по швам на напряженных мускулистых плечах. Обветренное крупное лицо было отдраено до блеска, а непокорная шевелюра гладко прилизана - на бриллиантин Джефф явно не поскупился.
- Здравствуйте, Джефф, - сказал я. - Кто-то из ваших младших выступает?
Он поглядел на меня и улыбнулся во весь рот.
- А, мистер Хэрриот! Ага. Наша Маргарет. У нее на пианино хорошо получается, вот только бы сумела лицом в грязь не ударить.
- Что вы, Джефф! Мисс Ливингстон - превосходная учительница, и Маргарет, конечно, сыграет отлично.
Он кивнул и отвернулся к сцене. Концерт начался.
Первыми играли крохотные мальчики в коротких штанишках и девчушки в пышных платьицах с оборками. Ножки в носочках болтались высоко над педалями.
Мисс Ливингстон стояла поблизости, готовая сразу же прийти на помощь в трудную минуту, но слушатели лишь снисходительно улыбались их мелким ошибкам, разражаясь по завершении каждой пьески громовыми аплодисментами.
Однако я заметил, что, когда очередь дошла до учеников чуть постарше и пьесы стали сложнее, вокруг начало нарастать напряжение. Ошибки уже не вызывали улыбок. Вот Дженни Ньюкомб, дочка зеленщика, сбилась раз, другой, наклонила голову, словно собираясь заплакать, и зал замер в тревожном безмолвии. Да и сам я стиснул зубы и сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладонь. Однако Дженни совладала с собой, снова бойко
заиграла, и я, расслабившись, поймал себя на мысли, что мы здесь - не
просто родители, пришедшие послушать, как их дети играют перед публикой, но братья и сестры во страдании.
По ступенькам на сцену вскарабкалась Маргарет Уорд, и ее отец превратился в каменного истукана. Уголком глаза я видел, с какой силой мозолистые пальцы Джеффа сжимают колени.
Маргарет играла очень мило, пока не дошла до довольно сложного аккорда, и тут нам в уши ударил режущий диссонанс. Она поняла, что сбилась, попробовала еще раз, и еще раз, и еще... вздергивая голову от тщетных усилий.
- Нет, деточка, до и ми, - ласково поправила мисс Ливингстон, и Маргарет опять ударила по клавишам, - изо всех сил и не по тем.
- Господи, она совсем запуталась! - охнул я про себя и вдруг заметил, что сердце у меня бешено колотится, а мышцы просто судорога сводит.
Я покосился на Джеффа. Побледнеть при таком цвете лица невозможно, но его лоб и щеки пошли жуткими пятнами, а ноги конвульсивно подергивались. Видимо, он почувствовал мой взгляд, потому что обратил на меня полные муки глаза и изобразил жалкое подобие улыбки. Его жена вся вытянулась вперед с полуоткрытым ртом.
Пока Маргарет рылась в клавишах, переполненный зал застыл в мертвой тишине. Казалось, прошла вечность, прежде чем девочка взяла правильный аккорд и отбарабанила остальное без единой дополнительной ошибки. Хотя слушатели облегченно перевели дух и громко захлопали больше от облегчения, чем от восторга, я всем своим существом понял, что этот маленький эпизод обошелся нам очень дорого.
Во всяком случае, я погрузился в какой то тягостный транс и тупо следил, как на табурете одна маленькая фигурка сменяет другую. Но сбоев больше не было. А затем подошел черед Джимми.
Бесспорно, нервничали не только все родители, но и большинство исполнителей, однако к моему сыну это не относилось. Он беззаботно поднялся на сцену, только что не насвистывая сквозь зубы, а к роялю прошествовал с некоторой заносчивостью. "Тьфу, подумаешь!" - говорило каждое его движение.
Я же при его появлении окостенел. Ладони вспотели, в горле поднялся тяжелый ком. Конечно, я пытался себя пристыдить. Но тщетно. Что я чувствовал, то чувствовал.
Играл Джимми "Танец мельника" название это будет гореть в моем мозгу до смертного часа. Естественно, веселый бойкий мотив я знал наизусть до последнего звука. Джимми заиграл с большим подъемом, вскидывая руки и встряхивая головой, как Артур Рубинштейн в зените своей славы.
Примерно на середине "Танца мельника" быстрый темп сменяется с энергичного "та-рум-тум-тидл-идл-ом-пом-пом" на медлительные "та-а-рум, та-а-рум, та-а-рум", а затем устремляется дальше прежним карьером. Композитор тут весьма искусно внес разнообразие в вещицу.
Джимми лихо проскакал первую половину, замедлился на таких мне знакомых "та-а-рум, та-а-рум, та-а-рум" и я ожидал, что он рванет дальше во весь опор, но его руки замерли, глаза несколько секунд пристально вглядывались в клавиши, а затем он снова проиграл медленные такты, и снова остановился.
Сердце у меня подпрыгнуло и ухнуло куда-то в пятки. Давай же, миленький, давай! Ты же знаешь вторую половину! Сколько раз я ее слышал! Моя безмолвная мольба была пронизана черным отчаянием. Но Джимми, казалось, ничуть не был обескуражен. Он поглядел на клавиши с легким недоумением и почесал подбородок.
Вибрирующую тишину нарушил нежный голос мисс Ливингстон.
- Лучше начни с начала, Джимми.
- Ага! - бодро откликнулся мой сын и вновь с неколебимой уверенностью заиграл "Танец мельника", а я, зажмурившись, ждал приближения рокового перехода "Та-рум-тум-тидл-идл-ом пом-пом, та-а-рум, та-а-рум, та-а-рум..." И тишина. На этот раз Джимми вытянул губы, положил ладони на колени и наклонился над клавиатурой, словно полоски слоновой кости что-то от него
прятали. Ни смущения, ни паники, только легкое недоумение.
Тишину в зале можно было резать ножом, и, конечно, грохочущие удары моего сердца слышали все вокруг. Я почувствовал, как дрожит колено Хелен рядом с моим. Я знал, что еще немного и мы не выдержим.
Голос мисс Ливингстон был нежнее зефира, не то я, наверное, взвыл бы.
- Джимми, деточка, не начать ли нам еще раз сначала?
- А? Хорошо.
И он вновь взял ураганный темп, полный огня и неистовства. К этому времени остальные родители уже знали первую половину "Танца мельника" не хуже меня, и мы все вместе ждали грозного перехода. Джимми достиг его с рекордной быстротой. "Та-рум-тум-тидл-идл-ом-пом-пом", а затем "та-а-рум, та-а-рум, та-а-рум " И все.
Колени Хелен стучали друг о друга, и я с тревогой посмотрел на ее лицо. Оно оказалось очень бледным, но все же у меня не создалось впечатления, что она созрела для обморока.
Джимми сидел спокойно, и только его пальцы барабанили по деревянной полосе у клавиш. А у меня точно стягивали удавку на горле. Выпученными глазами я безнадежно посмотрел по сторонам и увидел, что Джефф Уорд по ту сторону прохода держится из последних сил. Лоб и щеки у него опять пошли пятнами, у скул вздулись желваки, а лоб лоснился от пота.
Напряжение достигло предела, и вновь жуткую атмосферу слегка разрядил голос мисс Ливингстон.
- Ну, ничего, Джимми, детка, - сказала она. - Пойди пока на свое место и немножко отдохни.
Мой сын встал с табурета, пересек сцену, спустился по ступенькам и сел во втором ряду среди своих товарищей.
Я тяжело откинулся на спинку. Ну, что же, малыш осрамился. И как! Хотя он словно бы не очень расстроился, я был твердо убежден, что его грызет стыд: ведь только он один застрял на середине.
На меня накатила волна липкой горечи. Многие родители оборачивались и слали нам с Хелен кривые улыбки дружеского сочувствия, но легче мне не становилось. Я почти не слышал продолжения концерта. А жаль. Потому что старшие ученики играли очень неплохо. Ноктюрны Шопена сменились сонатами Моцарта, и у меня осталось смутное воспоминание, что какой-то высокий юноша как будто бы сыграл "Экспромт" Шуберта. Прекрасный
концерт, прекрасные исполнители - все, кроме бедняги Джимми, единственного, кто не сумел доиграть до конца.
В заключение мисс Ливингстон подошла к краю сцены:
- Я хотела бы поблагодарить вас, уважаемые дамы и господа, за теплый прием, который вы оказали моим ученикам. Надеюсь, вы получили не меньше удовольствия, чем мы сами.
Опять раздались аплодисменты, заскрипели отодвигаемые стулья и я тоже встал, чувствуя себя довольно муторно.
- Ну, как, Хелен, поедем? - спросил я, и моя жена кивнула в ответ. Лицо ее было застывшей скорбной маской.
Но мисс Ливинготон еще не кончила.
- Прошу вас, уважаемые дамы и господа, немного подождать. - Она подняла ладонь. - Тут есть один молодой человек, который, я знаю, мог бы сыграть гораздо лучше. И мне было бы грустно уйти домой, не предоставив ему еще одной возможности показать, на что он способен! Джимми! - Она наклонилась над первым рядом. - Джимми, может быть... может быть, ты попробуешь еще раз?
Мы с Хелен обменялись взглядом, полным холодного ужаса, а по залу разнесся бодрый голос нашего сына:
- Ага! Попробую.
Я не поверил своим ушам. Вновь поджариваться на медленном огне? Да, ни за что! Но, увы! Слушатели покорно опустились на свои места, а знакомая маленькая фигурка взбежала по ступенькам и промаршировала к роялю.
Откуда-то из неизмеримого далека до меня долетел голос мисс Ливингстон:
- Джимми сыграет "Танец мельника"!
Этих сведений она могла бы нам и не сообщать. Мы их как-то уже усвоили.
Словно в кошмаре, я опустился на свой стул. Несколько секунд тому назад я ощущал только неимоверную усталость, но теперь меня свела такая судорога напряжения, какой я еще ни разу не испытывал. Джимми поднял руки над клавишами, и по залу словно прокатился невидимый девятый вал.
Малыш начал, как обычно, - с полной беззаботностью, а я конвульсивно заглатывал воздух, чтобы перетерпеть роковой миг, который приближался с беспощадной быстротой. Я же знал, что он снова остановится. И знал, что в то же мгновение рухну без чувств на пол.
Смотреть по сторонам у меня не хватало духа. Собственно, я крепко зажмурился. Но музыку слышал - так ясно, так четко... "Та-рум-тум-тидл-идл-ом-пом-пом, та-а-рум, та-а-рум, та-а-рум..." Нескончаемая пауза, и вдруг: "тидл-идл-ом-пом, тидл-идл-ом-пом" - Джимми залихватски понесся дальше.
Не сбавляя темпа, он проиграл вторую половину, но я, весь во власти несказанного облегчения, продолжал жмуриться. Глаза у меня открылись, только когда он добрался до финала, известного мне назубок. Ах, как Джимми завершил "Танец мельника"! Голова наклонена, пальцы бьют по клавишам, последний громовой аккорд, и правая рука взлетает над клавиатурой, а потом повисает вдоль табурета, как у заправского пианиста.
Вряд ли зал при методистской церкви когда-либо прежде был свидетелем подобной овации. Рукоплескания, вопли одобрения, а Джимми, естественно, не мог оставить без внимания такое признание своего таланта. Все прочие дети сходили со сцены, храня полную невозмутимость. Все, но не мой сын.
Не веря глазам, я смотрел, как он встает с табурета, направляется к краю сцены, одну руку прижимает к животу, другую закладывает за спину, выдвигает ногу и отвешивает одной стороне зала поклон с изяществом придворного восемнадцатого века, затем меняет местами руки, выдвигает другую ногу и кланяется в сторону второй половины зала.
Овация перешла во всеобщий хохот, который провожал его, пока он скромно спускался по ступенькам. Зал продолжал смеяться и когда мы направились к двери. Там мы столкнулись с мисс Мульон, содержавшей школу, куда ходил Джимми. Она утирала глаза.
- Боже мой! - еле выговорила она. - Как Джимми умеет вовремя внести шутливую ноту!
Машину я вел очень медленно, по-прежнему ощущая противную слабость в руках и ногах. Лицо Хелен утратило мертвую бледность, но морщинки усталости у рта и вокруг глаз еще не разгладились. Она молча смотрела на темную улицу за ветровым стеклом.
Джимми раскинулся во всю длину на заднем сиденье и болтал ногами в воздухе, насвистывая обрывки мелодий, которые раздавались на концерте,
- Мам! Пап! - воскликнул он в обычной своей отрывистой манере. - Я люблю музыку!
Я поглядел на него в зеркало заднего вида.
- Отлично, сынок, отлично. Мы тоже ее любим.
Внезапно он скатился с сиденья и просунул свою мордашку
между нами.
- А знаете, почему я ее так люблю?
Я покачал головой.
- А потому! - воскликнул он в телячьем восторге. - Я только сегодня понял. Потому что от нее так спокойно делается!"

Джеймс Хэрриот "Я люблю музыку"
Tags: личность, пррроза, рррассказ нечётного дня
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 140 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →