super_kakadu (super_kakadu) wrote,
super_kakadu
super_kakadu

Categories:

Исаак Иткинд (9)

Дина Ратнер

В деревне художников

отрывок


Главное, мне с учителем повезло. В Алма-Ате на выставке, что организовало художественное училище, оказалась и моя работа; деревянная голова – своеобразный портрет задумчивого человека. Увидел её Исаак Иткинд, скульптор Божьей милостью, и сам нашёл меня. Маленький седой старичок; маэстро в белом плаще с седой бородой; палкой постучал к нам в дверь и сказал: «Я хоцю, чтобы вы у меня уцился». Букву «ч» он не выговаривал и вообще говорил неправильно, но это неважно. Стоял он тогда в дверном проеме – белый ангел на фоне тёмного барачного коридора, затем прошёл к нам в комнату мимо примусов, висящих на стенах корыт. В каком-то смысле пути к искусству у Иткинда и Андрея совпадают, оба из глухой провинции, из семей, где и слова «искусство» не знали. Максимум на что надеялись родители хромого Андрея, так это на то, чтобы мальчик выучился и стал «писаришкой» в сельской конторе.

И Иткинд - из далекого хасидского местечка Сморгон, что под Вильно. В бедной семье было много детей. Ицхака, самого худого и болезненного, называли не иначе как «шлемазл», что-то вроде недотёпы и неудачника. Учился он в ешиве и должен был стать раввином; раввину полагалась самая богатая невеста в местечке. За полгода до окончания бросил ешиву и пошёл рабочим в переплётную мастерскую. Теперь он не мог рассчитывать на богатую невесту, посватался к бедной. Её родители отказали ему, сослались на то, что такой худой и жалкий через два года помрёт. Отдали за могучего мясника, который умер через два года. Женился «шлемазл» на самой неприметной девушке в местечке, тут же родились дети - три мальчика. Сварливая жена била его – зачуханного, маленького. Работая в переплётной мастерской, Ицхак придумал пресс, он так и назывался: «пресс Иткинда». Патент и деньги за изобретение получил, уже будучи в царской армии. Непонятно, как он там выжил, он и по-русски еле говорил. Также в качестве вознаграждения освободили от службы, да и какой он солдат.

Ицхак купил дом и вернулся на работу в переплётную мастерскую. Там, среди потрепанных книг, наткнулся на альбом работ скульптора Марка Антокольского. Долго всматривался в фотографии скульптур царей, мудрецов, еврейских портных, а в высеченной из мрамора одинокой, отрешенной от мира фигуре Спинозы узнал себя. Кончилось тем, что стал уходить к далёкому ручью, на берегу которого из неограниченных запасов глины лепил разные фигуры. Над ним смеялись, жена с ещё большим остервенением била скалкой. Тихий незлобливый Иткинд защищался блаженной улыбкой человека не от мира сего. Так продолжалось несколько лет, пока случайно не заехал в Сморгонь какой-то писатель из Вильно. «Кто такой?» - спросил он у местных про автора глиняных изваяний. Ему сказали: «Есть тут у нас один сумасшедший». Писатель захотел посмотреть на самоучку, работами которого впечатлился. Затем поехал в Вильно и привёз фотоаппарат с длинным объективом. Ицхак думал, что это пушка, и когда объектив навели на него, стоящего рядом со своими глиняными шедеврами, решил: сейчас меня будут расстреливать. Затравленный, он стоял и безропотно ждал выстрела: убъют, значит убъют. Не лепить он не мог. А спустя несколько дней пришла газета с его фотографией и текстом о том, что в таком-то местечке живёт замечательный самородок, и ему нужно учиться.

Все вокруг зауважали, рабочие типографии собрали деньги, и поехал Иткинд почти в сорок лет учиться в Вильно на «настоящего скульптора». Учеба состояла в том, что один раз в неделю он приходил к педагогу, который консультировал по анатомии. Спустя два года решил: хватит анатомии – в Москву! Там Ицхака ввели в круг либеральной интеллигенции. Начались заказы, например, богатый купец из своей дочери – толстой коровы – велел сделать Афродиту. Появились деньги, но жить в Москве из-за отсутствия права жительства в столичном городе было негде. Однажды в холод, дождь почувствовал, что заболевает; проходил мимо публичного дома и зашёл погреться. Дальше рассказ Иткинда помню почти дословно: «Я ей сказал: не трогай меня, я заболеваю, я заплатил за всё и ещё заплацю. Но она была цестной и не хотела брать деньги даром. Девушка стала плакать, решила, что я пренебрёг ею. В соседнем номере услыхали, явился полуодетый военный. Ах, ты, жидовская морда, - закричал он, - притулился здесь и ещё обижаешь русского человека! И со всего маха дал мне в ухо, с тех пор я оглох на одно ухо».

Потом был Петербург, где уже у известного скульптора была мастерская. Заработанные деньги отправлял в своё местечко – детям. Одна немка полюбила одержимого ваятеля, в работах которого отражалась заоблачная душа художника. «Она была баранес, а я не знал что такое платок в карман», - рассказывал Иткинд. Чувствовал, что ставит жену-баронессу в неловкое положение; не мог он привыкнуть к светским приемам в белых перчатках. Снова ушел в своё одиночество.

Сколько у него было радостей и горестей, до и после революции. Бывало, работает и говорит, то ли рассказывает свою жизнь, то ли сам с собой разговаривает – вспоминает. В тридцать седьмом Ицхака арестовали, объявили японским шпионом, били, но он не «признался» в том, что продал Японии секреты Балтийского военного флота. «Восемь месяцев меня держали в подвале Петропавловской крепости, следователь КГБ бил каждый день, требовал, чтобы написал, какие секреты Балтийского флота я продал шпионам. Очень хотелось избавиться от побоев, но я не умел писать по-русски. Тех, кто написал признания, расстреляли».

Я вновь и вновь мысленно возвращаюсь к жизни Иткинда, его, сохранившего свою душу в нечеловеческих условиях, я искала в муже. В сорок первом Ицхака посадили. В одиночной камере тюрьмы одержимый ваятель спасался от страха тем, что прежде чем съесть кусок хлеба, который давали на целый день, лепил из него разные фигурки. Затем сослали в Сибирь, там на лесоповале можно было резать из дерева, сколь хочешь. Затем - пожизненная ссылка в Казахстан, где он вырыл в овраге на окраине Алма-Аты берлогу и жил в ней. Туда же приехала к нему любимая жена Масенька – литературный секретарь Алексея Толстого. Когда-то, будучи при деньгах, Ицхак купил ей беличью шубку. Более чем скромно одетая Масенька подарила эту шубку дочке дворничихи, та выходила замуж, а приданного не было. Иткинд не только не рассердился, но расцеловал жену; очень они нежно относились друг к другу. Умерла в той казахской берлоге его Масенька. Убивался ужасно.

Жил он тогда тем, что покупал на барахолке старые вещи, чинил их, чистил и продавал на копейку дороже. Питался корнями, отбросами. Из лесных пней вырезал человечков и раздаривал шастающим в военное время по пустырям детям; те говорили, что человечки по-настоящему плачут и смеются. В конце концов берлога с узким лазом в глубину и валяющимися рядом кусками ещё только тронутого резцом дерева была обнаружена людьми, причастными к искусству. У выползшего из землянки старика был чудовищный еврейский акцент, он плохо слышал, плохо говорил по-русски, но когда назвал свою фамилию, пришельцы вздрогнули. Перед ними стоял скульптор, который всего лишь десять лет назад был так же знаменит в России, как Шагал во Франции. В восемнадцатом году лучшие работы Ицхака: «Цадик», «Талмудист», «Каббалист», «Раввин», «Мой отец» были на выставке в еврейском театре «Габима». Тогда же брат Теодора Рузвельда приезжал в Москву и посетил выставку, а затем пришёл к Иткинду в его мастерскую и купил все работы, какие там были. Звал в Америку, тогда было просто уехать. Обещал, что там Иткинд будет зарабатывать миллионы. «Но я не поехал, очень я был благодарен за то, что при советской власти не было черты оседлости, и я имел право жить в Москве».

Во время войны к людям, объявленным «врагами народа» относились как к прокаженным. Ничего не изменилось в жизни Иткинда после того как узнали, что он живёт в вырытой в земле норе, разве что один из посетивших его художников осмелился влезть в его убежище и вытащить оттуда деревянную скульптуру, которая называлась «Смеющийся старик». Я не могу избавиться от мысли, что то был автопортрет Ицхака, человека, одолевшего испытания судьбы. «Когда я был молодым, - говорил он, - лепил трагические образы погрома, а стал старым - начал делать полные радости и жизни лица».
[...]
Ицхак учил меня своей непосредственностью, нестандартностью. То, что я приобрела, будучи рядом с ним, ничем нельзя заменить. Материал в его работах оживает, звучит. Сейчас скульптуры Иткинда – в музеях Франции, Западной Германии, США. О нем много пишут, говорят, а у меня перед глазами – тот жалчайший быт в крохотной комнатушке, где только и помещалась узкая железная кровать и маленькая тумбочка, на которой стоял примус. И не могу забыть растрескавшееся дерево шедевров под открытым небом. Рядом с Иткиным я поняла: не обязательно иметь хорошие инструменты, главное – довериться своему чутью, интуиции. Ему уже было девяносто пять лет, когда получил письмо из Ленинграда от скульпторши – своей бывшей ученицы, она сделала его портрет по памяти. Когда-то влюблённая в него женщина приглашала к себе. О том, что жив и где он, она узнала случайно. Оказывается, в каталоге скульпторов его числили погибшим, стояли годы жизни: 1871– 1937, именно эти годы были обозначены на постаменте его деревянной скульптуры молодого Пушкина, где поэт – юный, вдохновенный, сияющий. Ицхак ужасно разволновался, получив приглашение. «Она меня любит, она меня зовёт», - повторял он. Я говорила ему: «Езжайте, конечно, езжайте». Спустя несколько дней успокоился: «Я решил не ехать. Когда я был молодым, я пренебрёг ею, а сейчас, когда мне нужно ведро, я пойду к ней?»
 Иткинд всегда был для меня примером независимости: не бунтуя против судьбы, он шел своей дорогой. Секрет любви женщин к этому низкорослому, почти лишенному плоти человеку, должно быть, кроется в том, что, будучи рядом с ним, они возвышались. Казалось, он прикоснулся к некоей тайне и открыл для себя неиссякаемый источник силы. До последнего дня искал новые способы выражения, первый соединил дерево с металлом. «Поцему нельзя?» - говорил он. Каким-то особым внутренним чутьем угадывал самое главное, то, что держало его над жизнью. Может быть не только искусство, но и вся наша жизнь задумана вечным поиском гармонии конечного человека с бесконечностью мира… Я, когда увидела работы Андрея, сразу же, поначалу бессознательно, соединила его с образом Иткинла; искала в нем полноты души – то, что было у моего наставника.
 Ицхак не учил меня никаким правилам, я просто смотрела, как он работает. Правил не существовало, каждая новая скульптура ему казалась первой. А ведь он не получил образования и жил в смутное время. В причастности к гению, к его внутренней свободе и детской непосредственности я училась жить.

[Отступил от своего пррравила не испррравлять авторррский текст - у авторрра фамилия скульпторрра иногда пррриводится без последнего "д" - прррим. попугая. Возможно это уже опечатка пррри ррразмещении на сайт.]

отсюда

Пррредыдущие посты:
Исаак Иткинд (1)
Исаак Иткинд (2)
Исаак Иткинд (3)
Исаак Иткинд (4)
Исаак Иткинд (5)
Исаак Иткинд (6)
Исаак Иткинд (7)
Исаак Иткинд (8)
Tags: искусство, личность
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments