super_kakadu (super_kakadu) wrote,
super_kakadu
super_kakadu

Categories:

Сергей Мантейфель. Воспоминания о сестрах Гиппиус

Я хотел поместить эти воспоминания целиком, но они оказались слишком длинные, поэтому будет ещё несколько постов.

А начало рррассказа о сёстрррах здесь: 1, 2, 3

"... Новгород, как известно, был почти уничтожен немцами; мы поселились в полуразрушенном кремле, в древнем Никитском корпусе, мало пригодном для жилья. В 1944 году мне было семь лет, и, разумеется, я смутно помню тех людей, что обживали кремль, работая вместе с моими родителями в возрождавшемся музее. Не помню точно и времени, когда произошло знакомство и началась дружба наша с Т.Н. и Н.Н. Гиппиус, но это было вскоре же по окончании войны. Старушки жили рядом, в надвратной церкви Сергия Радонежского возле Евфимиевской часозвони кремля. Милые, добрые тетя Тата и тетя Ната, так в душе называю я их до сих пор, — они словно с самого моего рождения вошли в мою жизнь как нечто неповторимое, незаменимое, чистое и светлое, безмерно доброе, по-матерински заботливое и в доброте своей неутомимое и самоотверженное.Я был оголодавшим, диковатым, растерянно-робким и, видимо, жалким (последствия войны) мальчишкой, и, словно родного, старушки пригрели, приютили меня. Сами они жили в нужде почти нищенской — как многие и многие люди в ту пору.Не хватало продуктов, дров, одежды. Убого выглядели жилища. В труднейших условиях приходилось жить и работать. Да еще, как я теперь понимаю, старушки были мало приспособлены к превратностям сурового быта тех неустроенных лет, требовавших от человека особой физической и духовной стойкости. А Татьяна Николаевна и Наталья Николаевна были уже слабосильны телом и — до щепетильности деликатны в общении с людьми. И вот, среди прочих забот, ежедневными их помыслами было из последнего уделить хоть малую толику чего-нибудь «вкусненького для Сережи» — кусочек хлеба, чашечку молока. Иногда они с такими подарками заходили к нам домой. Но чаще я сам прибегал в их келью. Темную, в густых пятнах неистребимой разноцветной плесени на закопченных стенах и сводах, насквозь пропахшую нездоровой сыростью — и такую для меня уютную, пригожую, непременно обещавшую — и дарившую! — сочувственную ласку. Ласковы и уютны были и старушечьи воркующие голоса, и попыхивающая теплом дымящая развалюха печка, и булькающий с присвистом медный помятый самоварчик. В сравнении с комнатенкой, вмещавшей мою семью, то, что я назвал кельей старушек, выглядело жильем все же не малым, казавшимся особенно просторным из-за высоких потолков, уходящих в темноту. Но туда, наверх, где уже не было жизни и уюта, я не любил и избегал смотреть. Верх отпугивал меня мрачной пустотою разоренной гробницы. И окошки-то, казалось, освещали только низ жилья; зато тут уж был рай. Церковное помещение разделялось на несколько отделений ширмами и перегородками, так что образовались здесь и «приемная», где можно было переговорить с посетителями, да и пообедать; и хозяйственное отделение — «кухня» с побеленной, хоть и растрескавшейся, кирпичной плитой, с капризной в работе керосинкой, ведрами для воды, продуктово-посудным ящиком-шкафом и прочим; и самый дальний от входа — заветный уголок: с обтянутой черным железом круглой, до потолка,. печкой и заложенными за нее для просушки дровами, с двумя лежанками, с настенной росписью «Деисус» в широкой полукруглой нише, с маленьким самодельным столиком под клеенкой, занятым книгами, иконками, прислоненными к стене, всевозможными коробочками с мелкими нужными вещицами. Но оставалось на столе и местечко для чайных чашек и блюдечка с вареньем. Здесь, в уютной тесноте, велись самые задушевные, неторопливые беседы с желанными гостями, и чашечки снова и снова наполнялись горячим, из самовара, чаем. Здесь меня расспрашивали о моих мальчишеских делах и похождениях, озабоченно интересовались, хорошие ли у меня во дворе товарищи, читаю ли я книжки и что читаю, помогаю ли дома родителям. А я — под живое сопение, шуршание и потрескивание топящейся и греющей нас печки — заслушивался каким-нибудь, всегда незаметно поучительным, рассказом, воспоминанием старушками их детства, а более — самими их голосами, интонацией говоримого — особенной, располагающей к детскому доверию музыкой слов, произносимых неторопливо, покойно, напевно и, вместе, значительно и убеждающе, но без малейшей тени обидного менторского нажима, обычно различаемого ребенком в речах взрослых. Хоть на полчасика вернуться бы в то время, увидеть сутулые фигурки и теплые, любимые глаза, услышать отводящие всякую душевную боль милые голоса, этот переродившийся в звуки человеческий свет… Божий свет… Вернуться бы в свою детскую радость, в прежнюю доверчивость, в нераздвоенное свое сознание и чувство… В ту ребячью благодарность, которую и сам-то в себе не замечал, а старушки, может, и видели, да, наверное, более были поглощены кратким отдыхом, подаренным воспоминаниями вслух — иной жизни… До чего же хорошо бывало малому мальчишке в этом удивительном гнезде, из которого виделся мир без зла, без брани, без обмана, без жестоких обид и без черных ночей с голодными, мутными снами. «Был бы ты наш…» — помню, говаривали милые старушки, но тут же, спохватываясь, добавляли: «Нет, нельзя, у тебя же есть папа с мамой». Мне, конечно, не приносила горечи сия невозможность, ведь я знал, что и без того для меня всегда открыты двери этого второго родного дома с чудесными его обитательницами. Часто (чаще!) он был мне роднее дома «законного». Тетя Тата вся была воплощением дружеского, сердечного участия — особенно к людям, нуждающимся в помощи и сочувствии; вся словно светилась вот уж истинно христианским намерением и радостью совершить добро. И за добрым делом непрестанно что-нибудь да говорила-приговаривала мягким голоском, как говорят люди только родные среди родных, любящие среди любящих. Помню, в детстве я отличался необщительностью, болезненно стеснялся взрослых, но тетя Тата умела быстро и незаметно выводить меня из состояния скованности. Отвечать на ее вопросы и втягиваться в доверительную беседу было нетрудно. Желая что-либо узнать, она не выпытывала подробности обиняком, а задавала вопросы по-домашнему просто: «А какие у тебя, Сережа, новые отметки в школе, что твоя злополучная математика?» «Погулял ли ты после занятий, с кем играл, приличный ли это мальчик?» Скучные, кажется, вопросы, да и небезопасные для мальчишки, бывавшего не в ладах не только с математикой и вовсе не усердствовавшего в выборе одних лишь «приличных» дружков. «Что тебе понравилось в библиотечной книжке, дочитал ли ее?» «Ну, а теперь скажи-ка, что ты сегодня ел?» Да, случались весьма щекотливые вопросы, но ответы мои, даже самые неутешительные, не повисали в воздухе: тетя Тата мигом сплетала их со своими, вполне товарищескими, замечаниями, да так ловко, что любая заминка тут же исчезала, всякая неудача утешалась, а полезный совет за- поминался. Обычно сама увлекаясь, тетя Тата искусно занимала гостя непрерывным разговором, хотя время от времени вдруг вста- вала, что-нибудь быстро хлопотала по хозяйству, снова присаживалась, опять спешила то к печке, то к шкафу, говорила уже оттуда, возвращалась, подливала гостю чай, подсовывала конфетку, иногда незаметно принимала лекарство. Руки ее не бывали праздными — уверенно и проворно двигались эти маленькие руки, за какую бы работу не брались. В пожатии были они теплыми, очень живыми, дружескими.

Пррродолжение следует.

Tags: искусство, личность
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments