super_kakadu (super_kakadu) wrote,
super_kakadu
super_kakadu

Categories:

Стефан Цвейг. "Оплаченный долг" Часть первая



Перевод Льва Миримова

Дорогая моя старушка Эллен!

Знаю, ты сильно удивишься, получив от меня письмо после длительного перерыва. Наверно, я не писала тебе пять или шесть лет. Думаю, последнее мое послание было поздравительным — когда твоя младшая дочка вышла замуж. На этот раз повод для письма совсем неторжественный и, возможно, покажется тебе странным. Мое желание написать — удивительное, именно с тобой я хочу поделиться впечатлениями об ошеломляющей встрече. То, что я хочу рассказать, я могу рассказать только тебе одной. Только ты одна сможешь понять.

Непроизвольно дрожит перо, когда я пишу тебе. Пишу и чуть-чуть посмеиваюсь. Не говорили ли мы друг другу, пятнадцатилетние, шестнадцатилетние, неоднократно: «Только ты поймешь меня»? — взволнованные девочки, сидя за партами или возвращаясь домой, посвящали друг друга в свои детские тайны? И не поклялись ли торжественно тогда в наше «зеленое» время рассказывать друг другу все мельчайшие подробности, касающиеся некоего человека? Все это было много лет назад, но то, в чем мы однажды поклялись,— незабываемо и должно сохраниться. Ты убедишься, что хотя и с запозданием, но я держу свое слово.

Дело было так. Этот год был для нас очень тяжелым и напряженным. Мужа назначили главным врачом большой больницы в Р., я должна была проследить за нашим переездом. Как раз в это время дочка со своим мужем уехали по делам в Бразилию и оставили нам троих детей, которые один за другим переболели скарлатиной, и я их выхаживала. А тут еще скончалась моя свекровь. Все — одно за другим. Я подумала сначала, что эту дикую нагрузку храбро выдержу. Но каким-то образом моя усталость все-таки проявилась, так как однажды муж сказал, посмотрев на меня внимательно:

— Думаю, Маргарет, тебе следует сейчас, после того, как мы поставили детишек на ноги, что-то сделать и для себя, заняться своим здоровьем. Ты выглядишь скверно, очень устала. Две, три недели вдали от города в каком-нибудь санатории — и ты вновь почувствуешь себя хорошо.

Муж был прав. Я была совершенно измотана. Иногда, когда нас посещали гости, а по положению мужа нам приходилось тратить много сил на представительство, и когда мы сами делали визиты, я уже после часа таких приемов не понимала, о чем говорят, все чаще и чаще забывала простейшие хозяйственные вопросы, а утром мне очень трудно было подниматься с постели.

Ясным, профессиональным взглядом врача муж быстро установил мою физическую и духовную усталость. Чтобы излечиться, мне требовалась только пара недель спокойной жизни. Четырнадцать дней не думать о кухне, о стирке, о визитах и визитерах, не обдумывать ежедневно домашние хозяйственные дела, четырнадцать дней быть одной, наедине с собой, не быть матерью, бабушкой, не ведать домашним хозяйством, не быть супругой главного врача больницы. Моя овдовевшая сестра могла приехать к нам на время и заменить меня по хозяйству. Не было более никаких оснований пренебречь советом мужа, и впервые за двадцать пять лет нашей совместной жизни я могла уехать из дома. Да, я рада была этой идее и с некоторым нетерпением ждала свежей перемены, которая мне представлялась. Только один пункт предложения мужа я отклонила — лечение в заботливо выбранном им хорошем санатории, с владельцем которого он дружил с юных лет. Не хотела санатория я потому, что там опять могли оказаться знакомые люди, с которыми следовало бы вести светские разговоры, совершать ненужные мне коллективные прогулки. Я же хотела только побыть четырнадцать дней наедине с книгами. Четырнадцать дней без телефона и радио, долгий, никем не нарушаемый сон, прогулки наедине с мечтами. Четырнадцать дней там, где никто и ничто меня не потревожит. Я, если можно так сказать, неосознанно на протяжении многих лет ни о чем не мечтала так сильно, как о полной тишине, о полном покое.

И тут мне вспомнилось о первых годах моего замужества, о Больцене, где муж практиковал как врач-ассистент. Там я однажды провела три часа в маленькой, затерянной в горах деревушке. На крошечной базарной площади напротив церкви стояла сельская гостиница, какие обычны в Тироле: плоский участок земли, выложенный большими тесаными камнями, на нем построен первый этаж под широкой, нависающей над строением крышей с обширной верандой, и все это было в зарослях багряных виноградных лоз, которые тогда, осенью, своей прохладой окутывали весь дом. Справа и слева от гостиницы жались друг к другу, словно верные собачки, маленькие домишки с просторными амбарами. Само же здание гостиницы стояло с открытой грудью под легкими облаками осени и смотрело в бескрайнюю панораму горы.

Я мечтала тогда о подобной маленькой гостинице и потому стояла перед ней как зачарованная. Ты, конечно, знаешь: когда из вагона поезда, путешествуя, видишь привлекательный дом, то внезапно у тебя возникает мысль, ах, почему живешь не здесь? Здесь можно было бы быть счастливым. Я думаю, каждому человеку иногда такая мысль приходит в голову. А когда долго смотришь на дом с тайным желанием, что в нем ты могла бы быть счастливой, тогда возникает духовная картина этой жизни.

Цветущие кустарники росли перед окнами и на деревянной галерее первого этажа гостиницы, где тогда, словно многоцветные флаги на ветру, развевалось стираное белье и на голубых и желтых оконных ставнях в середке вырезаны были маленькие сердечки, а на верхней точке фронтона свито гнездо аиста. Иногда, когда сердцу было беспокойно, вспоминался мне этот дом. Пожить в нем хоть день мечтала я как о чем-то невозможном.

Не был ли сейчас самый удобный случай, думала я, исполнить полузабытое желание? Не было ли самым правильным поселиться с переутомленным организмом в этом разноцветном доме на горе, в этой гостинице, лишенной всяческих докучных удобств нашего мира — телефона, радио? Пожить там без гостей, без обязательного следования каким-либо светским обычаям. Стоило мне только вызвать в памяти этот дом, как я тотчас же чувствовала воздух, пахнущий горной зеленью, слышала дальний перезвон колокольчиков стада коров. Даже эти воспоминания были уже первым глотком бодрости и здоровья. Это была одна из тех мыслей, которые без причины могут нас смутить, но лишь ненадолго, мысль, спровоцированная тщательно скрываемым желанием. Муж, который не знал, как часто я думаю и мечтаю об этом однажды увиденном доме, сначала немного посмеивался, но затем обещал мне все узнать о нем. Ему ответили — все три номера гостиницы пусты, и я могу выбирать любой из них, который мне понравится. Тем лучше, думала я, никаких соседей, никаких бесед, и выехала с первым же ночным поездом. Следующим утром на легкой крестьянской одноконной бричке с маленьким чемоданчиком мы медленно отправились на гору.

Было так хорошо, что лучшего я не ожидала. Обставленная простой мебелью светлого европейского кедра комната блистала чистотой. Веранда из-за отсутствия других постояльцев принадлежала мне одной. С нее открывался чудесный вид бесконечной дали. Одного взгляда на вычищенную до блеска кухню мне, опытной хозяйке дома, было достаточно, чтобы убедиться — меня здесь будут прекрасно кормить. Хозяйка гостиницы, худая, дружелюбная, седая тиролька, подтвердила, что мне не следует бояться в гостинице какого-либо шума, посетители гостиницы мешать мне не будут. Правда, каждый день после семи вечера приходят в гостиницу окружной писарь, комендант жандармерии и еще несколько соседей, чтобы выпить, сыграть в карты и поболтать, но это все тихие люди, и в одиннадцать они уходят. По воскресеньям, после церковной службы, а иногда после обеда, бывает немного шумно, так как из ближайших деревень в гостиницу заходят люди. Но я в своей комнате, вероятно, их и не услышу.

День был ясный, комната светилась от солнца, и мне долго не хотелось из нее выходить. Затем я все же вынула из чемодана кое-какие вещи, после чего, захватив кусок деревенского хлеба и пару ломтей холодного мяса, отправилась гулять, через поле — вверх, на гору. Все было открыто мне: долина с шумящим ручейком, венец прошлогоднего снега — все свободное, как и я. Все поры моего тела принимали солнце, я шла и шла час, два часа, три часа по альпийским лугам, до самой вершины горы. Там легла в мягкий мох и почувствовала, что с жужжанием пчел и легким ритмичным посвистом ветра ко мне возвращается покой, о котором так долго мечтала. Я с удовольствием прикрыла глаза, погрузилась в мечтания и не заметила, как заснула. Проснулась, ощутив холод. Приближался вечер, значит, я спала часов пять. И я только сейчас поняла, какой усталой я была. Но уже и в нервах, и в крови появилась бодрость. Быстро на окрепших ногах я за два часа добралась назад.

В дверях стояла хозяйка гостиницы. Она немного беспокоилась. Думала, не заблудилась ли я, и сразу же предложила приготовить мне ужин. Не могу припомнить, чтобы когда-нибудь была так сильно голодна. Я пошла следом за хозяйкой в ее маленькую столовую. Это было темное, низкое помещение, обшитое деревом и очень уютное благодаря своим красным и синим в клеточку скатертям, рогам серн и двум висящим на стене крест-накрест карабинам. И хотя огромная голубая кафельная печь в эти теплые осенние дни и не топилась, привычное приятное тепло все же от нее исходило. И гости понравились мне. За одним из четырех столов сидели жандармский офицер, бургомистр, окружной писарь за карточной игрой, возле каждого — кружка пива. За другим столом, облокотившись, сидели двое крестьян с широкими, сильно загоревшими лицами. Как все тирольцы, говорили они мало и попыхивали своими фарфоровыми трубками с длинными мундштуками. По ним было видно, что в течение дня они много работали и сейчас отдыхали, сильно усталые, чтобы думать, чтобы говорить. Славные, честные люди, смотреть на их словно из дерева вырезанные лица было приятно. За третьим столом сидели несколько возниц и пили маленькими глотками крепкую хлебную водку, тоже усталые и тоже тихие. Четвертый стол был накрыт для меня, и вскоре на нем оказался ростбиф таких гигантских размеров, что я его съела бы, наверно, не больше половины, если бы не страшный, здоровый голод, который я нагуляла на свежем горном воздухе.

Я принесла из своей комнаты книгу, чтобы читать, но было так приятно сидеть здесь в этой тихой комнатке, среди дружелюбных людей, близость которых не угнетала, не вызывала раздражения. Открылась дверь, зашел белокурый ребенок, взял для своих родителей кружку пива. Вошел крестьянин, чтобы выпить кружку пива у стойки. Пришла женщина, чтобы тихо поболтать с хозяйкой, которая у стойки штопала чулки своих детей или внуков. Был удивительно спокойный ритм во всех этих приходах и уходах, ритм, который занимал зрение и не загружал сердце. Я чувствовала себя удивительно хорошо в этой уютной атмосфере.

Так сидела я некоторое время, о чем-то мечтала, как вдруг — это было около девяти — вновь открылась дверь, но на этот раз не медленно, как открывали дверь крестьяне. Она широко распахнулась, и вошедший человек не остановился, чтобы закрыть ее, он некоторое время постоял на пороге, как бы еще не решив, войти или нет. Затем он захлопнул дверь, много громче, чем делали это другие, и приветствовал людей глубоким, громким голосом: «Мир вам, мои господа». Мне сразу же понравилось это несколько искусственное приветствие. В тирольских деревнях не пользуются городским выражением «мои господа». Но, похоже, эта помпезность не произвела никакого впечатления на людей, сидящих в зале. Никто не посмотрел на вошедшего, хозяйка продолжала штопать серые шерстяные чулки, только один возница тихо пробурчал безразличным голосом в ответ: «Мир вам» — таким тоном, которым мог бы сказать: «Пошел ты к черту». Никому не показался странным, достойным удивления этот гость. Но вошедший нисколько не смутился такому недружелюбному приему.

Медленно и торжественно повесил он свою шляпу с несколько широкими и изрядно потрепанными полями, совсем не такую, как носят крестьяне, и стал рассматривать столы, подыскивая себе место. Ни один из сидящих за столами не пригласил его сесть. Три игрока углубились с огромным усердием в изучение своих карт, крестьяне на своих скамьях не сделали ни малейшего движения, чтобы дать пришедшему место, а я сама, немного поерзав на скамье, испугалась удивительному поведению пришедшего, открытости этого человека. И сразу же быстро раскрыла книгу.

Ему ничего не оставалось, как бросающейся в глаза своей тяжелой, неуклюжей походкой подойти к стойке. «Пиво, красавица хозяйка, пенистое и свежее!» — сказал он достаточно громко. Меня опять поразил этот удивительный патетический тон. В тирольской деревенской гостинице такой комплимент казался неуместным, а сказанный хозяйке гостиницы, этой славной старой женщине, бабушке, он едва ли мог быть принят серьезно. Как и следовало ожидать, комплимент не произвел на хозяйку никакого впечатления. Не отвечая пришельцу, она сняла с полки пузатую кружку, ополоснула ее водой, вытерла полотенцем и, наполнив пивом, протянула гостю не то чтобы невежливо, но совершенно равнодушно.

Поскольку над ним, стоящим возле стойки, висела на цепях керосиновая лампа, у меня появилась возможность внимательно рассмотреть удивительного гостя. Ему, вероятно, было шестьдесят пять лет, он был довольно полный. Опыт, накопленный мной, женой врача, позволил сразу же понять, что шарканье ногами и неуклюжая походка, которую я заметила при его появлении, являлись следствием болезни. Одна сторона его тела была слегка парализована, рот с этой стороны скошен и над левым глазом веко глубже и более обвисло, чем над правым глазом, что искажало его лицо гримасой недовольства. Его одежда выглядела необычно для горной деревушки: на нем были не длинная крестьянская куртка и привычные для тех мест кожаные штаны, а желтые грязные панталоны, некогда, возможно, белые, и пиджак, который за годы стал ему узок, а локти блестели. Небрежно повязанный галстук висел словно черная веревка под рыхлым и толстым горлом. Что-то запущенное было в его одежде, и все же этот человек некогда мог быть довольно представительным.

Лоб, высокий и выпуклый, как бы полыхал от дико, беспорядочно растущих седых волос, в нем чувствовалось нечто властное, однако под кустистыми бровями начинался «упадок», под потрескавшимися веками заплывали глаза, щеки опадали к мягкой утолщенней шее. Этот человек непроизвольно напоминал мне маску того римского императора поздних времен, которую я однажды видела в Италии, императора времен заката Римской империи. Сразу я не осознала, что побудило меня так внимательно смотреть на него, но скоро поняла, что мне следует остерегаться показать ему свое любопытство, так как было очевидно, что ему не терпелось с кем-нибудь завести разговор. Это было необходимостью для него — поговорить. Едва подняв своей дрожащей рукой кружку и сделав один глоток, он громко заявил: «А-а... великолепно, великолепно!» — и оглянулся вокруг. Никто ему не ответил. Игроки тасовали карты, раздавали их партнерам, другие клиенты гостиницы дымили своими трубками. Похоже, все его знали, но по какой-то неизвестной мне причине не проявляли к нему никакого любопытства.

Наконец он не выдержал. Он взял свою кружку пива и понес ее к столу, где сидели крестьяне. «Будьте любезны, господа, освободить немного места для моих старых костей». Крестьяне чуть подвинулись на скамье и более не обращали на него внимания. Молчал он недолго, двигая туда-сюда наполовину полную кружку. Опять я увидела, что при этом один палец его дрожал. Наконец пришелец несколько откинулся и начал говорить, говорить довольно громко. Не было ясно, к кому он обращался, так как оба крестьянина, сидящие возле него, совершенно ясно показали, что его разговор им неинтересен, что говорить с ним они не хотят. Он говорил, собственно, всем. Он говорил — я почувствовала это сразу,— чтобы говорить и слушать свой голос.

— Интересная история случилась сегодня со мной,— начал он.— Я хорошего мнения о графе, хорошего мнения, ничего другого не скажешь. Встречает он меня на своем автомобиле, останавливается — да, останавливается специально для меня. Он едет с детишками вниз, в Больцен, в кино, и, если я хочу, возьмет меня с собой — он очень вежливый человек, человек с образованием, культурный, который все понимает, прекрасно умеет себя вести. Такому человеку отказать невозможно. Ну почему бы не поехать? Я еду рядом с господином графом на заднем сиденье,— всегда приятно с таким господином иметь дело. И вот приезжаем мы в кино — это та самая будка, которую построили на главной улице,— громоздкая, с рекламой и иллюминацией, словно разряженная рождественская елка. Ну, хорошо, давайте посмотрим, что там эти господа из Англии или Америки сделали у себя и теперь нам за наши деньги показывают. Вы скажете: такое искусство тоже может существовать, это же кино! Но, черт возьми,— при этом он сильно откашлялся,— да, фу-ты, черт, это — позор для искусства, позор для всего человечества, у которого есть Шекспир и Гете. Сначала показали какого-то клоуна с размалеванной физиономией, что же, я ничего не могу сказать против, это, возможно, понравится детям, и вреда от этого нет. Но потом-то они представили «Ромео и Джульетту» — вот это надо запрещать, запрещать во имя искусства! Как дико они звучали, эти стихи. Звучали так, словно ветер выл в печной трубе,— а это были священные стихи Шекспира! Так слащаво, так фальшиво! Я вскочил бы и убежал, если бы рядом не сидел господин граф, который пригласил меня. Сделать такую дрянь из чистого золота! И наш брат должен все это видеть и слышать!

Продолжение следует.
Tags: пррроза, рассказ чётного дня
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments