super_kakadu (super_kakadu) wrote,
super_kakadu
super_kakadu

Category:

Фёдор Рокотов. Александра Струйская. Николай Струйский. Николай Заболоцкий

Слово за слово, как неспешно водится в комментаррриях, и мой собеседник capat всколыхнул обррраз, которррый, несомненно, подходит и к «Девушке с попугаем» Фалька, но у меня связан с дррругой каррртиной. Вот о ней и будет мой сегодняшний ррразговоррр, хотя нового я вам прррокурррлычу вррряд ли, скорррее, это будет ещё одна встррреча с уже очень хорррошо знакомыми геррроями.

 
Фёдор Рокотов. Поррртрррет Струйской


ПОРТРЕТ

Любите живопись, поэты!
Лишь ей, единственной, дано
Души изменчивой приметы
Переносить на полотно.

Ты помнишь, как из тьмы былого,
Едва закутана в атлас,
С портрета Рокотова снова
Смотрела Струйская на нас?

Ее глаза - как два тумана,
Полуулыбка, полуплач,
Ее глаза - как два обмана,
Покрытых мглою неудач.

Соединенье двух загадок,
Полувосторг, полуиспуг,
Безумной нежности припадок,
Предвосхищенье смертных мук.

Когда потемки наступают
И приближается гроза,
Со дна души моей мерцают
Ее прекрасные глаза.

(с) Николай Заболоцкий




Михаил Глузский



Александров Данилов

Николай Еремеевич Струйский был стррранным человеком, много о нём говорррили плохого, что из этого пррравда, или что потом могли домыслить – тут я, увы, не в курррсе. А то, что стихи у него были –  и не стихи вовсе, а что-то невозможное, так ведь это же ещё не пррреступление, мало ли кто плохие стихи писал да аплодисментов жаждал…


В конце поста отрррывки из рррассказа известного писателя помещу – хотя Пикуль с исторррией тоже свободно обррращается, ну так будем считать, что это и не ррради исторррии.
А, собственно, тогда, зачем?
Да так пррросто – интеррресно, и всё.


Но перрред чужим текстом хочется вспомнить о том, что влюбился Николай Еремеевич в Сашеньку
сильно-сильно, "стихов" об этом писал много-много, и повёл её под венец, когда ей было всего семнадцать. Он к тому вррремени уже успел потерррять перррвую  свою жену, которррая умерррла пррри ррродах, да двух дочек-близняшек, и горрревал в одиночестве.

А потом встррретил Александру Петровну.

После женитьбы заказал своему дррругу Рокотову два парррных поррртрррета, которррые тот и написал. И
хорррошо поррртррреты получились, Николая Струйского – так очень интеррресный, да?



Фёдор Рокотов. Поррртрррет Струйского


Ну а поррртрррет Сашеньки… Люди говорррят, такие поррртррреты на заказ не пишут, их как-то иначе создают… Только попугаю не всё в этих ррразговорррах понятно, да и зачем нам чужие перррепевы, хватит плохих стихов Николая Струйского, и созданной им великолепной типогрррафии, недобрррой эпитафии Державина и неоднозначных воспоминаний Ивана Михайловича Долгорукова.

Счастлива или нет была Александра Петровна в замужестве – кто теперррь об этом знает, ррродила она то ли восемнадцать, то ли девятнадцать детей, но после младенческих лет остались жить тррри дочеррри и пятеррро сыновей. Струйская перррежила своего мужа на сорррок тррри года, и осталась с нами уже в дррругом тысячелетии.

Да и муж её, пусть хоть так, но в литеррратуре тоже остался.


Валентин ПИКУЛЬ

Шедевры села Рузаевки

"…на другом берегу, за 
укрытием крепостного вала, высились белые дворцы и службы, золотом горели купола храмов, какое-то знамя реяло на башне господского дома… Это была Рузаевка — имение Струйского, находившееся в Инсарском уезде Пензенской губернии. И сейчас мало кто знает, что здесь во второй половине XVIII столетия находилась лучшая в мире типография, — потому-то рузаевские издания и попали на международную выставку печатного дела в Лейпциге. Здесь, в Рузаевке, проживал бездарный бард России, умудрявшийся отбивать поклоны и Вольтеру, и Екатерине II, за что профессор Ключевский назвал его «отвратительным цветом русско-французской цивилизации XVIII века».

Емельян Пугачев уничтожил его сородичей, что пошло Струйскому на пользу, ибо он стал богачом,
объединившим в своих руках все владения рода. Из Преображенского полка он вышел в отставку прапорщиком и навсегда осел в рузаевской вотчине. Струйский был изрядно начитан, сведущ в науках; проект рузаевского дворца он заказал Растрелли; среди его друзей были стихотворцы Сумароков и Державин; живописец Федор Рокотов писал портреты членов его семьи.

Первое впечатление таково, что перед нами возник сумасшедший. Сами глаза выдают безумную натуру Струйского: неспокойный, ищущий и в то же время очень пристальный взор. Поражают асимметрия в разлете бровей и несуразность ломаных жестов…

Выкрикивая свои стихи:

Пронзайся треском днесь
несносным ты, мой слух!

Разись ты, грудь моя!
Терзайся весь мой дух! -

Струйский кинулся на шею губернатору [имеется в виду Иван Михайлович Долгорукий – прим. попугая],
которого чтил как собрата по перу. Затем последовал жеманный поклон его жене, и поэт вдруг.., исчез! Но буквально через три минуты Струйский возник снова и, торжественно завывая, прочел губернаторше мадригал, посвященный ее «возвышенным» прелестям…

Долгорукий — человек серьезный, к поэзии относился вдумчиво и сейчас был поражен:
— Николай Еремеич, когда же вы успели сочинить это?

Но Струйский снова исчез, а из подвала его дома послышалось тяжкое вздыхание машин, стуки и лязги,
после чего поэт преподнес княгине свой мадригал, уже отпечатанный на атласе, с виньетками и золотым обрамлением.

— Как? — воскликнул Иван Михайлович. — Вы, сударь, не только успели сочинить, но успели и отпечатать?

Все было так. Но мадригал был написан бездарными стихами. Содержание не стоило этой драгоценной оправы…

Николай Еремеевич с маниакальным упорством не уставал терроризировать гостей Рузаевки своими дрянными стихами:

Смертью лишь тоску избуду,
Я прелестною сражен
А владеть я ей не буду?
Я ударом поражен.

Чувства млеют,
каменеют…


От любви ея зараз
Вскрылась бездна,
Мне любезна
Сеть раскинула из глаз.

Ты вспомянешь,
Как уж свянешь
От мороза в лютый час.

Ты мной вздохнешь,
Как заблекнешь,
Не познав любови глас…


Угрюмый лакей провел гостей умыться после дороги.
— Дурак какой-то, — шепнул Долгорукий жене через занавеску. — Сочинения его рассмешат и дохлую лягушку. До чего же несносен! Щеголять же имеет право более тиснением стихов, нежели их складом. Но зато смотри как богат.., нам и не снилось такое!

Ближе к ночи, когда по улицам Рузаевки стали ходить сторожа с колотушками, Струйский увлек Долгорукого на верхний этаж.

— Там у меня… Парнас! — сообщил он. — Непосвященные туда не допускаются. Но вы же, друг мой, сами
служитель муз…

На рузаевском «парнасе» Долгорукий не знал куда сесть, на что облокотиться, ибо повсюду густейшим слоем лежала пыль такая, что была похожа на толстое шерстяное одеяло.

— Сия пыль — мой лучший сторож, — пояснил Струйский. — По отпечаткам чужих пальцев я могу сразу определить — заходил ли кто на Парнас, кроме меня?

Девять улыбчивых муз окружали мраморную фигуру прекрасного Аполлона, который с трогательной гримасой взирал на чудовищный кавардак рузаевского «Парнаса»: бриллиантовый перстень валялся
подле полоски оплывшего сургуча, а возле хрустального бокала лежал старый башмак с оторванной напрочь подошвой.

— Башмак-то, — спросил Долгорукий, — к чему держите?

— Из него тоже черпаю вдохновение, — отвечал хозяин…

Струйский долго рассуждал о законах оптики, но губернатор так и не понял, какая связь между стеклянной
линзой и… читателем. Декламируя стихи, Струйский больно щипал Долгорукого, и когда Иван Михайлович спустился в спальню к жене, то ужаснулся:

— Ты посмотри, любезная.., я весь в синяках!

— Неспокойно здесь как-то, — зевнула жена.

Тут губернатор вспомнил, что весь «парнас» рузаевской усадьбы обвешан оружием — уже заряженным,
уже отточенным. На вопрос Долгорукого — к чему такой богатый арсенал, Струйский отвечал, что крепостные мужики давно грозятся его порешить…

— А я строг! — сказал бард. — Спуску им не даю!

Что правда, то правда: этот исступленный графоман-строчкогон был отвратительным крепостником. Вряд ли кто догадывался, что, пока хозяин Рузаевки общался с музами наверху дома, глубоко в подвалах работали пытошные камеры, оборудованные столь ухищренно, что орудиям пытки могли позавидовать даже испанские инквизиторы. Вырвав у человека признание, Струйский устраивал потом комедию «всенародного» судилища по всем правилам западной юриспруденции (с прокурорами и адвокатами)… Иван Михайлович Долгорукий записал в своем дневнике: «От этого волосы вздымаются! Какой удивительный переход от страсти самой зверской, от хищных таких произволений к самым кротким и любезным трудам, к сочинению стихов, к нежной и вселобзающей литературе… Все это непостижимо! » — восклицал губернатор, сам из цеха поэтов.

Историкам непонятно только одно: откуда могла возникнуть в этом самодуре неугасимая страсть к печатному делу и где Струйский приобрел опыт и знания в столь сложном производстве?

Очевидно, это была первая в России крепостная типография, выпускавшая истинные шедевры машинного тиснения.

Лучшие русские граверы резали для Рузаевки на медных досках виньетки, заставки, узоры и рамки, чтобы украсить ими бездарные стихи богатого заказчика. Крепостные мужики, обученные бэрином-графоманом,
печатали книги на превосходной александрийской бумаге, иногда даже на атласе, на шелках и на тафте, используя высококачественные краски, набирая тексты уникальными шрифтами. Переплетчики обертывали книги в глазет, в сафьян, в пергамент…

Корыстных целей в издании книг у Струйского никогда не было — он их никому не продавал, а лишь раздаривал: печатал только себя или тех поэтов, которые ему нравились. Рузаевские издания по своему изяществу и добротности работы смело соперничали с лучшими изданиями европейских типографий — голландскими. Екатерина II одаривала рузаевскими книгами иностранных послов, и когда они выражали неподдельный восторг, русская императрица проводила свою «политику»:

— Вы ошибаетесь, если думаете, что это тиснуто в столице. Россия под моим скипетром столь облагодетельствована, что подобные издания тискают в самой глухой провинции…

Однако похвальная «любовь к изящному» поэта-помещика самым тяжким образом отзывалась на тех, кто создавал красивую оправу для его бездарной галиматьи. История не сохранила имен наборщиков,
верстальщиков, печатников, красковаров — история сохранила лишь имя феодала, владевшего ими, как рабами. Струйский, подобно всем графоманам, строчил стихи в жару и стужу, писал днем и ночью, держа типографию в адском напряжении, ибо все написанное моментально должно было быть напечатано. А потому в страдную пору крестьяне были вынуждены бросать в полях неубранными плоды трудов своих и становиться к типографскому станку.

Эта страшная, ненормальная жизнь закончилась лишь со смертью Екатерины II...

Струйский, узнав о кончине своей покровительницы, лишился дара речи, впал в горячку и в возрасте сорока семи лет отошел в загробный мир.

Гаврила Державин, всегда критически относившийся к Струйскому, проводил его на тот свет колючей
эпиграммой, в которой очень ловко обыграл стиль самого Струйского:

Средь мшистого сего и влажного толь грота
Пожалуй мне скажи — могила это чья?
Поэт тут погребен: по имени — струя.
А по стихам — болото.

После кончины вдовы Струйского прекрасный тенистый парк извели под корень, а дворец Рузаевки мужики разнесли по кирпичу. Разгром Рузаевки полностью завершился, когда она стала узловой станцией Казанской железной дороги. Типография была разорена, а ее великолепные шрифты забрала губернская типография Симбирска; здесь они продолжали служить людям, но уже с гораздо большей пользой.

…Ничтожный и жестокий графоман Струйский был прав в одном: «Книга создана, чтобы сначала поразить взор, а уж затем очаровать разум». Разума он не очаровал, но поразить взор оказался способен".

Tags: живопись, личность, музыка, поэзия, пррроза
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 218 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →