Category: литература

Серебряный век. Серапионовы братья. (1) Из воспоминаний Николая Чуковского

История Серапионовых братьев примечательна. Это, кажется, единственный в мировой истории литературный кружок, все члены которого, до одного, стали известными писателями. Но выяснилось это только впоследствии. При организации кружка даже сами участники не придавали этому событию слишком большого значения.

Первое организационное собрание Серапионовых братьев состоялось 1 февраля 1921 года в Доме искусств в комнате Слонимского. Членами братства были признак Илья Груздев, Михаил Зощенко, Лев Лунц, Николай Никитин, Константин Федин, Вениамин Каверин, Михаил Слонимский, Елизавета Полонская, Виктор Шкловский в Владимир Познер. Название Серапионовы братья предложил Каверин. Он в то время был пламенным поклонником Гофмана. Его поддержали Лунц и Груздев. Остальные отнеслись к этому названию холодно. Многие, в том числе и я, даже не знали Гофмановой книги, носящей такое название. Но Лунц объяснил, что там речь идет о собрании монахов, где каждый по очереди рассказывал какую-нибудь занимательную историю. Так как члены кружка тоже собирались по очереди читать друг другу свои произведения, название показалось подходящим. Решили каждому брату дать прозвище и тут же их изобрели. Я их забыл, как забыли их все, потому что никогда впоследствии не употребляли. Помню только, что Груздев был брат-настоятель, а Лунц брат-летописец. Предполагалось, что Груздев будет исполнять председательские обязанности, а Лунц секретарские. Но и это не осуществилось. На серапионовых собраниях никто не председательствовал и не велось никакого протокола. Вообще там царило полное равенство, и все организационные мероприятия совершались сообща, скопом. Припоминаю, что Познеру дали прозвище Молодой брат как самому младшему.

В серапионовском братстве были только братья, сестер не было. Даже Елизавета Полонская считалась братом, и приняли ее именно за мужественность ее стихов. Зощенко прозвал ее Елисавет Воробей. Однако при серапионовом братстве был, так сказать, официально установлен особый институт серапионовы дамы. Это были девушки, которые сами ничего не писали, но присутствовали на всех серапионовских собраниях. Вот их имена: Дуся Каплан, Муся Алонкина, Зоя Гацкевич, Людмила Сазонова и Лида Харитон.

Collapse )

И, дорогая luvida, спасибо!

"Как будто жизнь качнется вправо, качнувшись влево"

Всё пррроисходит само собой, слово за слово.
После рррассказа о сёстрррах Гиппиус, мой добрррый дррруг mar_mi вспомнила, что и она когда-то писала о неверрроятно ррразной участи, которррая выпала на долю двум сестрррам. И такой пррронзительной и грррустной оказалась та исторррия, что я понял - мне не пррролететь мимо.

Пусть это будет новая тема для воспоминаний о судьбах наших ррродных и знакомых.



Иосиф Бродский


Collapse )

Продолжение воспоминаний Сергея Мантейфеля о сестрах Гиппиус (3)

Начало воспоминаний 1, 2

Хранилась у старушек тонкая тетрадочка со стихами Зинаиды Николаевны, я их читал и … почти ничего, разумеется, не понял. Что меня подвигнуло, я вряд ли мог тогда объяснить, но несколько стихотворений из этой тетрадки я все-таки для себя переписал, они и теперь у меня.
Почерком ли Татьяны Николаевны или Натальи Николаевны были записаны те стихи, не помню. Может быть, самою Зинаидой Николаевной?..
После войны Татьяна Николаевна и Наталья Николаевна работали в Новгородском музее, но не «художниками-реставраторами», как сказано в упомянутом мною «Ежегоднике». Ведь профессиональной реставрацией иконописи и позднейшей станковой живописи в те годы в Новгороде еще не занимались.
Велась реставрация церковной настенной (фресковой) живописи, а такая работа, тяжелая физически, и на строительных лесах, разумеется, была им не под силу. Впрочем, их имен и нет в известном по специальной литературе списке реставраторов-монументалистов, работавших тогда в новгородских храмах.
Collapse )

И ещё воспоминания о Татьяне Николаевне и Наталье Николаевне Гиппиус

Начало рррассказа о сёстрррах: 1, 2

"О жизни сестер после 1910-х гг. сказано весьма скупо: "После Октябрьской революции Т. Н. и Н. Н. Гиппиус не разделили судьбу Д. С. Мережковского и 3. Н. Гиппиус, бежавших в декабре 1919 г. за границу. Обе остались в Петрограде (3. Н. Гиппиус в 1920-е годы предлагала им переехать в Париж, но сестры отказались). Сведения о последующей жизни Т. Н. Гиппиус скудны. Известно, что в 1920-е годы она участвовала в религиозно-философском кружке проф. А. А. Мейера. Перед войной она жила в Новгороде. Оказавшись во время войны на оккупированной территории, обе сестры были отправлены в Германию и заключены в концлагерь. После окончания войны сестры вернулись в Новгород, где работали художниками-реставраторами при Новгородском художественном музее".

Collapse )

Сергей Довлатов о Науме Коржавине

Накануне одной литературной конференции меня предупредили:
- Главное, не обижайте Коржавина.
- Почему я должен его обижать?
- Потому что Коржавин сам вас обидит.
А вы, не дай Бог, разгорячитесь и обидите его. Не делайте этого.
- Почему же Коржавин меня обидит?
- Потому что Коржавин всех обижает. Вы не исключение. Поэтому не реагируйте. Коржавин страшно ранимый.
- Я тоже ранимый.
- Коржавин - особенно. Не обижайте его...
Началась конференция. Выступление Коржавина продолжалось четыре минуты. Первой же фразой Коржавин обидел всех американских славистов. Он сказал:
- Я пишу не для славистов. Я пишу для нормальных людей...
Затем Коржавин обидел целый город Ленинград, сказав:
- Бродский - талантливый поэт, хоть и ленинградец...
Затем он произнес несколько колкостей в адрес Цветкова, Лимонова и Синявского. Ну и меня, конечно, задел. Не хочется вспоминать, как именно. В общем, получалось, что я рвач и деляга.
Хорошо, Войнович заступился. Войнович сказал:
- Пусть Эмка извинится. Только пусть извинится как следует. А то я знаю Эму. Эма извиняется так:
- Извините, конечно, но вы – дерьмо!

Серебряный век. Чукоккала. Ираклий Андроников, Всеволод Иванов и Александр Блок

Пррролог. Часть 1. Часть 2. Часть 3. Часть 4. Часть 5. Часть 6. Часть 7. Часть 8. Часть 9. Часть 10. Часть 11. Часть 12. Часть 13. Часть 14. Часть 15. Часть 16. Часть 17. Часть 18. Часть 19. Часть 20. Часть 21. Часть 22. Часть 23. Часть 24. Часть 25. Часть 26. Часть 27. Часть 28. Часть 29. Часть 30. Часть 31. Часть 32. Часть 33. Часть 34. Часть 35. Часть 36. Часть 37. Часть 38. Часть 39. Часть 40. Часть 41. Часть 42. Часть 43. Часть 44. Часть 45. Часть 46. Часть 47. Часть 48. Часть 49.



Александр Блок


Дорогой Корней Иванович!

Я — Ираклий Андроников. А то, что я вписываю в Вашу «Чукоккалу», — не совсем мой рассказ. Это воспоминание о рассказе Всеволода Вячеславовича Иванова, хотя я и не поручусь, что он рассказывал именно так. И не знаю, записан ли он у него или нет. Но если Вы вспомните, как я изображаю Всеволода Иванова, то это станет записью одного из моих устных рассказов.

* * *
Словно удивляясь своим словам, расширяя умные узенькие глаза, уторопленно, с увлечением, с придыханием, с легким пришепетыванием он говорил:

«В тысяча девятьсот двадцатом году в Петрограде писатели собиралися на Невском, в Доме искусств, в котором главное лицо был Алексей Максимович Горький. Мы —молодые писатели — пришли в литературу кто от­куда; иные — с гражданской войны. Образование у всех было разное, у кого даже и очень слабое. И Горький, значит, задумал, чтобы мы слушали лекции по литературе, а читали бы нам известные профессора и писатели. А кроме того, это давало ему возможность подкормить и тех и других.

По истории западных литератур у нас был Блок , а я у него — старостой. В помещении стоял мороз.Поэтому перед лекцией, чтобы чернила оттаяли, я расстегивался, ставил чернильницу на желудок, а в конце лекции выставлял ее на стол. Тогда Блоку было возможно расписаться в журнале. На нас, когда он читал, он не смотрел, потому что, значит, смотрел в окно. И я даже не был уверен, видел ли он когда мое лицо.

Однажды Горький говорит, чтобы я зашел к нему на квартиру, на Кронверский. Прихожу, — а ходил я, как из Сибири приехал: в прогорелой шинели и в опорках, которые еле держались на ногах, — и Горький выносит мне пару здоровущих солдатских ботинок американских, на толстой подошве — и предлагает переобуться.

Collapse )

Пррродолжение следует.

Сергей Довлатов. Соло на ундервуде. (Отрррывки)

Выносил я как-то мусорный бак. Замерз. Опрокинул его метра за три до
помойки. Минут через пятнадцать к нам явился дворник. Устроил скандал.
Выяснилось, что он по мусору легко устанавливает жильца и номер квартиры.
В любой работе есть место творчеству.

Хорошо бы начать свою пьесу так. Ведущий произносит:
- Был ясный, теплый, солнечный...
Пауза.
- Предпоследний день...
И наконец, отчетливо:
- Помпеи!

Я болел три дня, и это прекрасно отразилось на моем здоровье.

У Ахматовой как-то вышел сборник. Миша Юпп повстречал ее и говорит:
- Недавно прочел вашу книгу.
Затем добавил:
- Многое понравилось.
Это "многое понравилось" Ахматова, говорят, вспоминала до смерти.

Collapse )

Михаэль Энде. "Момо"



Буквально вчеррра silky_gold начала ррразговоррр о вррремени, и я вспомнил Сказку, которррую прррочёл уже взрррослым, но которррая задела и тррронула меня. Может быть, своей неспешностью, которррая так уррравновешивала темп тогдашнего попугайного дня? В чём-то сказка неррровная, иногда узнаваема, но потом снова звучит своим собственным голосом, и в ней кажутся естественными даже эти полосы.

Не знаю, готовы ли её воспррринимать дети, и как она пррридётся вам. Немножко философии, сказки, фантастики – только белого и чёрррного, пожалуй, не пополам, потому что ррроль чёрррного здесь игрррают люди в серрром, и наша обыденная суета. Но я когда-то пррринял эту сказку, она для меня оказалась именно «та».

Серебряный век. Сергей Маковский, Максимилиан Волошин, Черубина де Габриак и дррругие лица.

Пррролог. Часть 1. Часть 2. Часть 3. Часть 4. Часть 5. Часть 6. Часть 7. Часть 8. Часть 9. Часть 10. Часть 11. Часть 12. Часть 13. Часть 14. Часть 15. Часть 16. Часть 17. Часть 18. Часть 19. Часть 20. Часть 21. Часть 22. Часть 23. Часть 24. Часть 25. Часть 26. Часть 27. Часть 28. Часть 29. Часть 30. Часть 31. Часть 32. Часть 33. Часть 34. Часть 35. Часть 36. Часть 37. Часть 38. Часть 39. Часть 40. Часть 41. Часть 42.






Черубина де Габриак

Отрррывки из воспоминаний Сергея Маковского.

"Прошло около года после моей женитьбы, «Аполлон» уже отпраздновал свое двухлетие. Как-то вечером ко мне подошла жена и смущенно протянула пачку писем.
— Остальные, весь «любовный архив», в камин бросила. Этих — не могла. Слишком хороши… Чья подпись Ч.?
Я сразу узнал мелко исписанные листки в траурной кайме, из которых высовывались засушенные полевые травинки… Ответить на вопрос жены было тем легче, что эта единственно уцелевшая от аутодафэ моих сентиментальных реликвий пачка писем, если и свидетельствовала о «романе», то во всяком случае о романе более, чем платоническом: они были написаны, за два года перед тем, не женщиной даже, а тенью… Буква Ч. означала: Черубина де Габриак.
Многие петербуржцы еще помнят вероятно это имя. Стихи Черубины де Габриак печатались в «Аполлоне» (1909 год), целый цикл их появился в нарядном графическом обрамлении Евгения Лансере. В том же «Аполлоне» Максимилиан Волошин посвятил поэтессе один из своих «гороскопов» (критических характеристик во вкусе туманно-символическом), а Буренин, критик-памфлетист «Нового времени», не раз Черубину высмеивал в своих фельетонах, называя «Акулиной де Писсаньяк». Позднее псевдонимом поэтессы воспользовался почему-то молодой стихотворец из «Сатирикона» — Лев Никулин.
Эти письма Черубины де Габриак могли действительно сойти за «любовные». Может быть, они такими и были. Сейчас еще, а прошло почти полвека с тех пор, не знаю наверное…
Вот как всё случилось. Лето и осень 1909 года я оставался в Петербурге, — совсем одолели хлопоты по выпуску первой книжки «Аполлона». В роли издателя и одновременно редактора мне было нелегко. А тут я еще простудился (по дороге к Леониду Андрееву в Финляндию), схватил плеврит. Пришлось пролежать несколько недель с кружным компрессом как раз в пору первых журнальных корректур. Но болезнь протекала сравнительно милостиво, — работа не прерывалась, я продолжал читать рукописи и совещаться с сотрудниками. Телефон, тут же на ночном столике, звонил с утра до ночи. Писем получалось много.
В одно августовское утро пришло и первое письмо, подписанное буквой Ч, от неизвестной поэтессы, предлагавшей «Аполлону» стихи, — приложено было их несколько на выбор. Стихи меня заинтересовали не столько формой, мало отличавшей их от того романтико-символического рифмотворчества, какое было в моде тогда, сколько автобиографическими полупризнаниями:

И я умру в степях чужбины,
Не разомкну заклятый круг,
К чему так нежны кисти рук,
Так тонко имя Черубины?
Поэтесса как бы невольно проговаривалась о себе, о своей пленительной внешности и о своей участи загадочной и печальной. Впечатление заострялось и почерком, на редкость изящным, и запахом пряных духов, пропитавших бумагу, и засушенными слезами «богородицыных травок», которыми были переложены траурные листки.
Адреса для ответа не было, но вскоре сама поэтесса позвонила по телефону. Голос у нее оказался удивительным: никогда, кажется, не слышал я более обвораживающего голоса. Не менее привлекательна была и вся немного картавая, затушеванная речь: так разговаривают женщины очень кокетливые, привыкшие нравиться, уверенные в своей неотразимости.
Collapse )

Пррродолжение следует.