Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Почти сто лет тому назад (5)

Воспоминания Иды Миримовой

Начало 1, 2, 3, 4

Отчетливо помню себя и все происходившее вокруг, наверное, с пяти-шести лет. Уже введен был НЭП, и жизнь в Опочке протекала очень привольно. Голодное время гражданской войны и военного коммунизма помню только по рассказам, а примерно с 1922 г. рынок ломился от деревенских продуктов: крестьянам разрешалось продавать излишки. Мануфактуры, обуви и прочих фабричных товаров тоже было полно, в городе открылась широкая сеть частных магазинов: Глазман, братья Варьятовы, Столяров, Селюгин, Хейсин… Уважаемые, почтенные люди, это потом они превратились в «нэпманов», а тогда были на равных со всеми. Зайдешь в любой магазин – там есть все, что угодно для души; если чего-то нет, то приветливый хозяин при первой же поездке за товаром в Москву привезет все, что нужно. У каждого владельца магазина был список постоянных покупателей, в основном женщин, и ткани привозились индивидуально каждой, опочецкие дамы ходили в разных платьях.

Лозунг «кто кого», провозглашенный при введении НЭПа, воспринимался как честное экономическое соревнование: когда товары в государственных магазинах станут дешевле и лучше, чем у частников, покупатели у последних перестанут покупать, частники закроют свои магазины и вольются в трудовую семью рабочих и служащих. Но пока, в начале 20-х, частные лавки пестрели обилием красиво выложенных товаров, а большой магазин ЕПО (Единое Потребительское Общество) поражал пустотой и мрачностью, и покупать там было нечего. Позднее вопрос «кто кого» разрешили очень просто: частников стали арестовывать и высылать, магазины закрыли, а в ЕПО по-прежнему ничего не продавали, а если и появлялся товар, то говорили «дают» или «выбросили». Повелось это на долгие годы.

Помню, как уезжал Симон Маркович Хейсин, мы провожали его на опочецкой станции. Мина, младшая дочь Хейсиных, моя ровесница, горько плакала, а я ее успокаивала: «Подумай, какая радость будет потом, когда папа вернется». А Мина со слезами говорила: «Я не хочу потом, я хочу, чтобы он сейчас никуда не уезжал». Это было, наверное, в 28-м или 29-м году.

Collapse )

"Воспоминания о праздниках". Часть десятая

Пррредыдущие части: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9

Вот нашёл ещё очень интересные воспоминания о праздниках в двадцатых годах двадцатого века. Место действия город Опочка.

Праздник праздников – Пасха! Дом наполняется все нарастающей веселой суматохой, центром которой является бабушка. В Пасху нельзя есть хлеб и даже дух хлебный изгоняется их жилища. Все подвергается очищению и освящению, медную посуду лудят, стеклянную многократно кипятят, что не может быть подвергнуто воздействию кипятка и огня изгоняется на чердак. То и дело возникают жаркие теоретические споры, помню, какие бури на уровне еврейской общины бушевали по поводу лудить или не лудить самовар. Раввин сказал – можно не лудить, ведь в нем кипятится только чистая вода, бабушка гневно возражала: в самоваре варят яички, а с руки может упасть хлебная крошка. Конечно, самовар лудят…

У нас в доме большая кухня и большая русская печь и мацу на общину пекут у нас… Бабушка, конечно, не работает, а расхаживает по кухне и наблюдает, чтобы не было нарушений правил…

Collapse )

Вот бы вместе, да частушки - это. братцы, весело, чтобы радость в один взмах грусть бы перевесила!

Моя милка какова -
как какава сладкая,
и всегда во всём права,
лишь в словах не краткая.

Мой милёнок весь в понтах,
даже когда ряженый:
пусть костюмчик и не "ах",
но шнурки поглажены!

Это всё благодаря qqqsss - Вы меня окрылили! =)

Стефан Цвейг. "Оплаченный долг" Часть первая



Перевод Льва Миримова

Дорогая моя старушка Эллен!

Знаю, ты сильно удивишься, получив от меня письмо после длительного перерыва. Наверно, я не писала тебе пять или шесть лет. Думаю, последнее мое послание было поздравительным — когда твоя младшая дочка вышла замуж. На этот раз повод для письма совсем неторжественный и, возможно, покажется тебе странным. Мое желание написать — удивительное, именно с тобой я хочу поделиться впечатлениями об ошеломляющей встрече. То, что я хочу рассказать, я могу рассказать только тебе одной. Только ты одна сможешь понять.

Непроизвольно дрожит перо, когда я пишу тебе. Пишу и чуть-чуть посмеиваюсь. Не говорили ли мы друг другу, пятнадцатилетние, шестнадцатилетние, неоднократно: «Только ты поймешь меня»? — взволнованные девочки, сидя за партами или возвращаясь домой, посвящали друг друга в свои детские тайны? И не поклялись ли торжественно тогда в наше «зеленое» время рассказывать друг другу все мельчайшие подробности, касающиеся некоего человека? Все это было много лет назад, но то, в чем мы однажды поклялись,— незабываемо и должно сохраниться. Ты убедишься, что хотя и с запозданием, но я держу свое слово.

Collapse )

Василий Аксёнов. "Победа"

Рассказ с преувеличениями

В купе скорого поезда гроссмейстер играл в шахматы со случайным спутником.
Этот человек сразу узнал гроссмейстера, когда тот вошел в купе, сразу загорелся немыслимым желанием немыслимой победы над гроссмейстером. "Мало ли что, - думал он, бросая на гроссмейстера лукавые узнающие взгляды, - мало ли что, подумаешь, хиляк какой-то".
Гроссмейстер сразу понял, что его узнали, и с тоской смирился: двух партий по крайней мере не избежать. Он тоже сразу узнал тип этого человека. Порой из окон Шахматного клуба на Гоголевском бульваре он видел розовые крутые лбы таких людей.
Когда поезд тронулся, спутник гроссмейстера с наивной хитростью потянулся и равнодушно спросил:
- В шахматишки, что ли, сыграем, товарищ?
- Да, пожалуй, - пробормотал гроссмейстер.
Спутник высунулся из купе, кликнул проводницу, появились шахматы, он схватил их слишком поспешно для своего равнодушия, высыпал, взял две пешки, зажал их в кулаки и кулаки показал гроссмейстеру. На выпуклости между большим и указательным пальцами левого кулака татуировкой было обозначено «Г.О.».

- Левая, - сказал гроссмейстер и чуть поморщился, вообразив удары этих кулаков, левого или правого.
Ему достались белые.
- Время-то надо убить, правда? В дороге шахматы - милое дело, - добродушно приговаривал Г.О., расставляя фигуры.
Они быстро разыграли северный гамбит, потом все запуталось.
Collapse )

Продолжение воспоминаний Сергея Мантейфеля о сестрах Гиппиус (3)

Начало воспоминаний 1, 2

Хранилась у старушек тонкая тетрадочка со стихами Зинаиды Николаевны, я их читал и … почти ничего, разумеется, не понял. Что меня подвигнуло, я вряд ли мог тогда объяснить, но несколько стихотворений из этой тетрадки я все-таки для себя переписал, они и теперь у меня.
Почерком ли Татьяны Николаевны или Натальи Николаевны были записаны те стихи, не помню. Может быть, самою Зинаидой Николаевной?..
После войны Татьяна Николаевна и Наталья Николаевна работали в Новгородском музее, но не «художниками-реставраторами», как сказано в упомянутом мною «Ежегоднике». Ведь профессиональной реставрацией иконописи и позднейшей станковой живописи в те годы в Новгороде еще не занимались.
Велась реставрация церковной настенной (фресковой) живописи, а такая работа, тяжелая физически, и на строительных лесах, разумеется, была им не под силу. Впрочем, их имен и нет в известном по специальной литературе списке реставраторов-монументалистов, работавших тогда в новгородских храмах.
Collapse )

Продолжение воспоминаний Сергея Мантейфеля о сестрах Гиппиус

Перррвая часть

Мне как-то и в голову не приходило, что ей уже много, много лет. А ведь была она уже согнувшаяся, седенькая старушка — низенькая, приятно морщинистая, в ходьбе клонившая одно плечо немного набок. Порою хворавшая и все же энергичная и в заботах непоседливая.
А как умела смотреть тетя Тата! Взгляд ее (как и у тети Наты) никогда не скользил мимо собеседника и не только был зорок и прям, не только выражал готовность «слушать» и «говорить», но и — опережая действительные слова — мгновенно и властно устанавливал единственно возможное условие общения с кем бы то ни было — честный, исключительно честный мыслеобмен.
Более того, этот взгляд еще и способен был жертвенно принимать, переливать в себя избыток горечи и страдания из глаз другого — обиженного, несчастного человека, пока тот не начинал смотреть просветленнее. Впитывая и поглощая чужую боль, глаза тети Таты не холодели, не ожесточались.
Они лишь утомленно сужались, и трудно было заметить великую сочувственную скорбь в лучистых складочках обаятельного старческого лица возле прищуренных век. Казалось даже, что это вовсе и не старость, и не печаль, а одна лишь неугасимая, вдохновенная душевная доброта окружила ее чудные глаза ласковыми лучиками-морщинками. Кто не различил в Татьяне Николаевне Скорбящую Матерь, тот увидел в ней добрую фею, — но и то славно! Да ведь это-то, впрочем, и главное в умеющем не плакать заодно, а надеждою утешить милостивом и умном человеке-целителе: знать, Небо ему помогает — собою заслонить сумрак и повернуться к человеку светлым ликом.

Collapse )

Сергей Мантейфель. Воспоминания о сестрах Гиппиус

Я хотел поместить эти воспоминания целиком, но они оказались слишком длинные, поэтому будет ещё несколько постов.

А начало рррассказа о сёстрррах здесь: 1, 2, 3

"... Новгород, как известно, был почти уничтожен немцами; мы поселились в полуразрушенном кремле, в древнем Никитском корпусе, мало пригодном для жилья. В 1944 году мне было семь лет, и, разумеется, я смутно помню тех людей, что обживали кремль, работая вместе с моими родителями в возрождавшемся музее. Не помню точно и времени, когда произошло знакомство и началась дружба наша с Т.Н. и Н.Н. Гиппиус, но это было вскоре же по окончании войны. Старушки жили рядом, в надвратной церкви Сергия Радонежского возле Евфимиевской часозвони кремля. Милые, добрые тетя Тата и тетя Ната, так в душе называю я их до сих пор, — они словно с самого моего рождения вошли в мою жизнь как нечто неповторимое, незаменимое, чистое и светлое, безмерно доброе, по-матерински заботливое и в доброте своей неутомимое и самоотверженное.Collapse )